Неточные совпадения
Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом
понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро
стали неразлучны.
Так люди (первый каюсь я)
От делать нечего друзья.
Дамы были очень довольны и не только отыскали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже
стали находить величественное выражение в лице, что-то даже марсовское и военное, что, как известно, очень
нравится женщинам.
Говорят, что в последнее время
стали они
нравиться даже и старичкам, изощрившим вкус на балетах.
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно
понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Но вообще они были народ добрый, полны гостеприимства, и человек, вкусивший с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже
становился чем-то близким, тем более Чичиков с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом деле великую тайну
нравиться.
В особенности ему не
нравилось то, что Голенищев, человек хорошего круга,
становился на одну доску с какими-то писаками, которые его раздражали, и сердился на них.
Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они
понравились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов сказал ему, что известный Метров, которого
статья так
понравилась Левину, находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и очень рад познакомиться с ним.
Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и
нравиться; потом, чем больше она старелась, тем неприятнее ей
становилось одеваться; она видела, как она подурнела.
— Полноте, Евгений Васильич. Вы говорите, что он неравнодушен ко мне, и мне самой всегда казалось, что я ему
нравлюсь Я знаю, что я гожусь ему в тетки, но я не хочу скрывать от вас, что я
стала чаще думать о нем. В этом молодом и свежем чувстве есть какая-то прелесть…
— А не знаю. Она грамоте разумеет; в их деле оно… того… хорошо бывает.
Стало быть,
понравилась.
Клим взглянул на некрасивую девочку неодобрительно, он
стал замечать, что Люба умнеет, и это было почему-то неприятно. Но ему очень
нравилось наблюдать, что Дронов
становится менее самонадеян и уныние выступает на его исхудавшем, озабоченном лице. К его взвизгивающим вопросам примешивалась теперь нота раздражения, и он слишком долго и громко хохотал, когда Макаров, объясняя ему что-то, пошутил...
«Побывав на сцене, она как будто
стала проще», — подумал Самгин и начал говорить с нею в привычном, небрежно шутливом тоне, но скоро заметил, что это не
нравится ей; вопросительно взглянув на него раз-два, она сжалась, примолкла. Несколько свиданий убедили его, что держаться с нею так, как он держался раньше, уже нельзя, она не принимает его шуточек, протестует против его тона молчанием; подожмет губы, прикроет глаза ресницами и — молчит. Это и задело самолюбие Самгина, и обеспокоило его, заставив подумать...
— Это — плохо, я знаю. Плохо, когда человек во что бы то ни
стало хочет
нравиться сам себе, потому что встревожен вопросом: не дурак ли он? И догадывается, что ведь если не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может сделать человека еще хуже, чем он есть. Понимаете, какая штука?
— Ты — умный, но — чего-то не понимаешь. Непонимающие
нравятся мне больше понимающих, но ты… У тебя это не так. Ты хорошо критикуешь, но это
стало твоим ремеслом. С тобою — скучно. Я думаю, что и тебе тоже скоро
станет скучно.
«Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты
стал похож на него и тем понятнее ему. А я — никому, ничего не навязываю», — думал он с гордостью, но очень внимательно вслушивался в суждения Спивак о литературе, и ему
нравилось, как она говорит о новой русской поэзии.
Томилина не любили и здесь. Ему отвечали скупо, небрежно. Клим находил, что рыжему учителю
нравится это и что он нарочно раздражает всех. Однажды писатель Катин, разругав
статью в каком-то журнале, бросил журнал на подоконник, но книга упала на пол; Томилин сказал...
— Тут, знаешь, убивали, — сказала она очень оживленно. В зеленоватом шерстяном платье, с волосами, начесанными на уши, с напудренным носом, она не
стала привлекательнее, но оживление все-таки прикрашивало ее. Самгин видел, что это она понимает и ей
нравится быть в центре чего-то. Но он хорошо чувствовал за радостью жены и ее гостей — страх.
Слуга подходил ко всем и протягивал руку: я думал, что он хочет отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез минуту принес мне их опять с теми же кушаньями. Что мне делать? Я подумал, да и принялся опять за похлебку,
стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень
нравилось, что мы едим; старик ласково поглядывал на каждого из нас и от души смеялся усилиям моего соседа есть палочками.
Митя примолк. Он весь покраснел. Чрез мгновение ему
стало вдруг очень холодно. Дождь перестал, но мутное небо все было обтянуто облаками, дул резкий ветер прямо в лицо. «Озноб, что ли, со мной», — подумал Митя, передернув плечами. Наконец влез в телегу и Маврикий Маврикиевич, уселся грузно, широко и, как бы не заметив, крепко потеснил собою Митю. Правда, он был не в духе, и ему сильно не
нравилось возложенное на него поручение.
К тому же на земле я
становлюсь суеверен — не смейся, пожалуйста: мне именно это-то и
нравится, что я
становлюсь суеверен.
Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением допрашивающими.
Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть,
стало быть, три тысячи тогда да три тысячи теперь, вот они и все шесть, выходило ясно.
— Мне
нравится, что мы с тобой прямо
стали на ты, — начал было гость.
Посещения мальчиков ей сначала не
понравились и только сердили ее, но потом веселые крики и рассказы детей
стали развлекать и ее и до того под конец ей
понравились, что, перестань ходить эти мальчики, она бы затосковала ужасно.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически
нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение
стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
Но у Веры нет этой бессознательности: в ней проглядывает и проговаривается если не опыт (и конечно, не опыт: он был убежден в этом), если не знание, то явное предчувствие опыта и знания, и она — не неведением, а гордостью отразила его нескромный взгляд и желание
нравиться ей.
Стало быть, она уже знает, что значит страстный взгляд, влечение к красоте, к чему это ведет и когда и почему поклонение может быть оскорбительно.
— Все это баловство повело к деспотизму: а когда дядьки и няньки кончились, чужие люди
стали ограничивать дикую волю, вам не
понравилось; вы сделали эксцентрический подвиг, вас прогнали из одного места. Тогда уж
стали мстить обществу: благоразумие, тишина, чужое благосостояние показались грехом и пороком, порядок противен, люди нелепы… И давай тревожить покой смирных людей!..
Он так же боязливо караулил взгляд Веры,
стал бояться ее голоса, заслышав ее шаги, начинал оправляться, переменял две-три позы и в разговоре взвешивал слова, соображая,
понравится ли ей то, другое или нет.
— Знаю и это: все выведала и вижу, что ты ей хочешь добра. Оставь же, не трогай ее, а то выйдет, что не я, а ты навязываешь ей счастье, которого она сама не хочет, значит, ты сам и будешь виноват в том, в чем упрекал меня: в деспотизме. — Ты как понимаешь бабушку, — помолчав, начала она, — если б богач посватался за Марфеньку, с породой, с именем, с заслугами, да не
понравился ей — я бы
стала уговаривать ее?
Это
понравилось стрелкам, и они
стали устраивать такие фейерверки около каждого куста.
— Все, что вы говорили в свое извинение, было напрасно. Я обязан был оставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что я виню или сержусь. Но, признаюсь вам, я не слушал вас. О, если бы я не знал, что вы правы! Да, как это было бы хорошо, если б вы не были правы. Я сказал бы ей, что мы не сошлись в условиях или что вы не
понравились мне! — и только, и мы с нею
стали бы надеяться встретить другой случай избавления. А теперь, что я ей скажу?
Известно, как в прежние времена оканчивались подобные положения: отличная девушка в гадком семействе; насильно навязываемый жених пошлый человек, который ей не
нравится, который сам по себе был дрянноватым человеком, и
становился бы чем дальше, тем дряннее, но, насильно держась подле нее, подчиняется ей и понемногу
становится похож на человека таксебе, не хорошего, но и не дурного.
Как он это сказал, что я
стала ему
нравиться, я так обрадовалась, что хотела к нему на шею броситься, да не посмела, остановилась.
По несчастию, татарин-миссионер был не в ладах с муллою в Малмыже. Мулле совсем не
нравилось, что правоверный сын Корана так успешно проповедует Евангелие. В рамазан исправник, отчаянно привязавши крест в петлицу, явился в мечети и, разумеется,
стал впереди всех. Мулла только было начал читать в нос Коран, как вдруг остановился и сказал, что он не смеет продолжать в присутствии правоверного, пришедшего в мечеть с христианским знамением.
В конце 1843 года я печатал мои
статьи о «Дилетантизме в науке»; успех их был для Грановского источником детской радости. Он ездил с «Отечественными записками» из дому в дом, сам читал вслух, комментировал и серьезно сердился, если они кому не
нравились. Вслед за тем пришлось и мне видеть успех Грановского, да и не такой. Я говорю о его первом публичном курсе средневековой истории Франции и Англии.
«Как тебе
нравится моя последняя
статья?» — спросил он меня, обедая, en petit comite [в тесной компании (фр.). ] у Дюссо.
Жиду, который в то время начал пленяться коммунизмом, моя
статья очень
понравилась, он говорит об этом в своем Journal.
Она говорила, сердясь, что я бестолков и упрям; это было горько слышать, я очень добросовестно старался запомнить проклятые стихи и мысленно читал их без ошибок, но, читая вслух, — неизбежно перевирал. Я возненавидел эти неуловимые строки и
стал, со зла, нарочно коверкать их, нелепо подбирая в ряд однозвучные слова; мне очень
нравилось, когда заколдованные стихи лишались всякого смысла.
Меня не пускали гулять на улицу, потому что она слишком возбуждала меня, я точно хмелел от ее впечатлений и почти всегда
становился виновником скандалов и буйств. Товарищей у меня не заводилось, соседские ребятишки относились ко мне враждебно; мне не
нравилось, что они зовут меня Кашириным, а они, замечая это, тем упорнее кричали друг другу...
Ей как-то все
стало не
нравиться в Привалове: сапоги у него скрипели; когда он ел, у него так некрасиво поднимались скулы; он не умел поддержать разговора за столом и т. д.
По всему видно было, что
статья ему чрезвычайно
нравится.
Да постой, говорит, я тебе сама про это прочту!» Вскочила, принесла книгу: «Это стихи», говорит, и
стала мне в стихах читать о том, как этот император в эти три дня заклинался отомстить тому папе: «Неужели, говорит, это тебе не
нравится, Парфен Семенович?» — «Это всё верно, говорю, что ты прочла».
И представьте, эта низость почти всем им
понравилась, но… тут вышла особенная история; тут вступились дети, потому что в это время дети были все уже на моей стороне и
стали любить Мари.
Но хоть и грубо, а все-таки бывало и едко, а иногда даже очень, и это-то, кажется, и
нравилось Настасье Филипповне. Желающим непременно бывать у нее оставалось решиться переносить Фердыщенка. Он, может быть, и полную правду угадал, предположив, что его с того и начали принимать, что он с первого разу
стал своим присутствием невозможен для Тоцкого. Ганя, с своей стороны, вынес от него целую бесконечность мучений, и в этом отношении Фердыщенко сумел очень пригодиться Настасье Филипповне.
Но когда я, в марте месяце, поднялся к нему наверх, чтобы посмотреть, как они там „заморозили“, по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его младенца, потому что
стал опять объяснять Сурикову, что он „сам виноват“, то у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за плечо, другою показал мне дверь и тихо, то есть чуть не шепотом, проговорил мне: „Ступайте-с!“ Я вышел, и мне это очень
понравилось,
понравилось тогда же, даже в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
— Ах да; прочли вы эту
статью, генерал? Как вам
понравилась? Ведь любопытна? — обрадовался князь возможности поскорее начать разговор попостороннее.
Вы его уж очень лестно описали, господин Келлер, в вашей
статье, — обратился князь, вдруг засмеявшись, к боксеру, — но он мне совсем не
понравился.
— Не об том я. Не
нравится мне, что она все одна да одна, живет с срамной матерью да хиреет. Посмотри, на что она похожа
стала! Бледная, худая да хилая, все на грудь жалуется. Боюсь я, что и у ней та же болезнь, что у покойного отца. У Бога милостей много. Мужа отнял, меня разума лишил — пожалуй, и дочку к себе возьмет. Живи, скажет, подлая, одна в кромешном аду!
Заметив досаду Алексея, Марья Гавриловна тотча́с же
стала его уверять, что для нее он во всяком наряде хорош и, если ему
нравится так ходить, воле его перечить не
станет она.
Помню только то, что мы
стали охотно беседовать, и мне живость его ума
нравилась, и характер его свободомыслия был мне также по вкусу.
Ни студентом, ни женатым писателем с некоторым именем он мне одинаково не
нравился. И его дальнейшая карьера показала, на что он был способен, когда
стал печатать обличительные романы на"польскую справу"и, дослужившись до полковничьего чина,
стал известен высшим сферам своей патриотической преданностью.